Как происходят изменения в психотерапии

1. Слово: как разговор может что-то изменить

Мы привыкли думать, что слова сообщают уже готовую мысль. Сначала я понял, что чувствую, затем рассказал. Однако бывает иначе: человек начинает говорить и только в разговоре замечает, что за раздражением скрывается обида, а за настойчивым «мне всё равно» — страх оказаться ненужным.

При этом назвать чувство и узнать его в себе — разные возможности. Фраза «У меня страх отвержения» может быть точным описанием. Но за ней пока не обязательно слышится конкретное: «Мне больно, что вы не откликнулись, и я боюсь показать, насколько вы мне нужны».

Как слово меняет значение знакомого

Психоаналитик Хуан Франсиско Арталойтия предлагает теоретическую гипотезу о связи слова и первичного вытеснения. В его примере ребёнок узнаёт мать в телесном и чувственном опыте, а слово «мама» связывается с уже существующим образом. Позднее меняется и место этого образа в отношениях: мать принадлежит не только ребёнку, существуют другие люди и ограничения желаний.

Автор описывает старшего ребёнка, который видит мать, кормящую младенца. Прежний источник удовлетворения перед ним, но прежний способ близости уже недоступен ему. В этой модели слово несёт эмоционально значимый запрет: некоторые желания связываются со страхом потерять родительскую любовь и исключаются из допустимого для сознания. Так Арталойтия объясняет один из возможных путей организации первичного вытеснения. Это психоаналитическая конструкция, а не установленная последовательность развития каждого ребёнка и не рекомендация воспитывать страхом. [1]

Для нашего вопроса здесь существенно, что значение слова зависит от пережитых отношений. «Меня любят» может оставаться понятным предложением, пока любой отказ другого переживается как доказательство обратного. Изменение требует работы с тем, что происходит в подобные моменты.

Почему правильного объяснения бывает недостаточно

Андре Грин, обсуждая вытеснение, обращал внимание на судьбу аффекта — эмоциональной стороны переживания. Исключение представления из сознания ещё не означает, что связанное с ним эмоциональное напряжение стало переносимым. Это различие помогает не смешивать ясность объяснения с изменением самого переживания. [2]

Терапевту при этом важно проверить и собственный вклад: не прозвучали ли его слова оценивающе, не торопил ли он собеседника. Любая трудность в кабинете не обязана быть повторением детства.

Интеллектуальное понимание остаётся ценной опорой. Но иногда рассуждение помогает держать болезненное на расстоянии. Тогда задача состоит в том, чтобы рядом с объяснением постепенно появилось место для чувства. Быстрый переход от рассказа к сильному переживанию сам по себе не служит показателем хорошей работы.

Здесь мы подходим к следующему вопросу: что делать, если человек ещё не может ни назвать чувство, ни ясно представить, что с ним происходит?

2. Символизация: когда переживание обретает форму

Иногда на вопрос «Что вы чувствуете?» приходит только ответ: «Плохо». Или: «Пусто», «Всё сжалось», «Хочется исчезнуть». Это уже сообщение о состоянии, но пока трудно понять, как оно связано с происходящим и чего в нём больше: страха, стыда, печали, злости или чего-то ещё.

Символизацией в психоанализе называют процессы, благодаря которым переживание получает форму, позволяющую его представлять и осмыслять. Такой формой могут стать образ, игровая сцена, сновидение, а затем и связный рассказ. Это не поиск загадочного знака с единственным правильным переводом.

Рене Руссийон различает первичную символизацию — преобразование первоначального опыта в представления — и вторичную, связанную с включением этих представлений в речь и смысловые связи. Его модель помогает различать след пережитого, его психическую форму и возможность осмыслить этот опыт как свой. Для конкретной терапии это не расписание: речь, образы и чувства могут поддерживать друг друга в разном порядке. [3]

Образ, который помогает услышать себя

Здесь важно не торопиться с ответом: «Всё понятно, это ваша травма». За одним образом могут стоять разные ассоциации. Для одного человека главное — быть осмеянным, для другого — разочаровать значимого взрослого, для третьего — остаться без защиты. Смысл уточняется в разговоре.

Что показывает детская игра

В работе «По ту сторону принципа удовольствия» Фрейд описывает маленького ребёнка, который забрасывает катушку на нитке за край кроватки и возвращает её. Фрейд связывает игру в исчезновение и появление с отсутствием матери. Событие, которое ребёнок вынужден переживать, получает форму действия, которым он отчасти управляет. Это авторское толкование наблюдения, а не экспериментальное доказательство единого значения детской игры. [5]

Взрослому тоже бывает нужна возможность несколько раз подойти к переживанию с разных сторон. Рассказать эпизод, вспомнить деталь, заметить интонацию, подобрать сравнение. Не каждое повторное обсуждение означает, что работа стоит на месте: иногда только теперь становится доступно то, что прежде можно было сообщить лишь как внешний факт.

Руссийон отдельно рассматривает «символизирующую функцию объекта». Слово «объект» здесь обозначает значимого другого человека. Его отклик может помогать придать форму тому, с чем трудно справиться в одиночку. В терапевтическом прочтении этой идеи важны внимание к темпу пациента, возможность непонимания и совместный поиск смысла. Готовое объяснение специалиста ещё должно стать переживаемо осмысленным для самого человека. [4]

Это предполагает пространство для фраз «я пока не знаю» и «нет, это не совсем так». Пациенту не требуется демонстрировать красивую метафору, глубокое воспоминание или особенную эмоциональность. Обыденный рассказ может оказаться гораздо важнее эффектного объяснения.

3. Сновидение: возможность пережить иначе

Во сне чувство может получить сцену раньше, чем человек найдёт для него слова. Нужно успеть на поезд, но невозможно собрать вещи. Предстоит экзамен, к которому никогда нельзя подготовиться. Хочется войти в знакомый дом, а дверь каждый раз оказывается другой. Значение такого сна нельзя определить по одному сюжету: существенны переживания и ассоциации самого сновидца.

Два сна, два направления размышления

В эссе «Вспышка пробуждённого сознания» Анат Цур-Махалель сопоставляет образы сновидений у Фрейда и немецкого философа Вальтера Беньямина. Согласно опубликованной аннотации, её интересует, как встреча с прежде не замечаемыми сторонами личного и коллективного опыта может нарушать привычную непрерывность и открывать возможности нового переживания и воспоминания. [7]

В начале седьмой главы «Толкования сновидений» Фрейд приводит сон отца, чей ребёнок умер. Отец засыпает в соседней комнате и видит ребёнка живым; затем просыпается и обнаруживает, что упавшая свеча вызвала возгорание у тела. В чтении Фрейда сон на краткое время поддерживает желание ещё видеть ребёнка живым. Это не личный сон Фрейда: он передаёт рассказ своей пациентки, услышавшей его от других. [6]

Беньямин записывает другой, собственный сон: призрак сопровождает его, перемещаясь внутри домов сквозь стены, а сам сновидец каким-то образом видит, хотя знает, что слеп. Этот фрагмент находится в «Пассажах», в разделе о доме сновидения и музее, под обозначением L2,7. [8]

Различается масштаб вопроса. Фрейдовское чтение направлено на желание и внутренний конфликт сновидца. Беньяминовское — на возможность увидеть в образе прошлого то, что нарушает привычное понимание истории. Цур-Махалель связывает эти направления через отношения видения и слепоты, разрыва и пробуждения. Это философское и психоаналитическое сопоставление. Оно не устанавливает, что каждый сон исцеляет, и не сводит общественную историю к индивидуальной психике. Коллективный опыт здесь также не следует автоматически понимать как юнгианское «коллективное бессознательное». [7]

Что здесь означает повторение

В статье «Воспоминание, повторение и проработка» Фрейд описывает возможность воспроизводить прежний способ отношений в настоящем, не узнавая его как повторение. Человек может снова ожидать унижения, скрывать потребность в помощи или отвечать подчинением там, где хотел бы возразить. В терапии подобный способ отношений может проявляться и по отношению к специалисту. [11]

Нельзя, однако, объявлять повторением любую неудачу. Плохое обращение бывает реальным; небезопасные условия требуют внимания к самой ситуации. Исследование внутренних ожиданий не отменяет внешних обстоятельств и ответственности других людей.

Сон в таком разговоре предоставляет материал для исследования. Сам по себе удачный перевод образа в объяснение ещё не завершает работу. Значение имеет то, становится ли возможным иначе обращаться со знакомым чувством и проверять прежнее ожидание в реальных отношениях.

Отсутствие запомнившихся снов не делает терапию невозможной. Тем же материалом для разговора могут стать дневная фантазия, впечатление от фильма, пауза или обычное событие прошедшей недели.

4. Вытеснение: зачем психике нужны внутренние границы

Здесь возникает трудный вопрос. Если психоанализ помогает узнавать вытесненное, почему некоторые авторы обсуждают необходимость формировать или восстанавливать способность к вытеснению?

Сначала нужно развести понятия. Вытеснение в классической психоаналитической теории — бессознательный процесс, ограничивающий доступ несовместимых с сознанием представлений. Сознательное решение «я вернусь к этому вечером» — другое действие. Вытеснение также нельзя уверенно установить просто по тому, что человек чего-то не помнит. [12]

Первичное — не просто самое раннее

Термин «первичное вытеснение» относится к теоретическому объяснению того, как возникает сама организация вытесненного бессознательного. Сильвия Блейхмар подчёркивает его учредительный смысл: речь о формировании психических разграничений, а не только о первом забытом эпизоде. Из этого следует её интерес к терапии как к возможности возникновения новых способов психической организации. [9]

У Арталойтии акцент сделан на слове, приобретающем силу запрета в отношениях. У Руссийона — на преобразовании опыта в символизации: новое представление изменяет отношение к пережитому, хотя не уничтожает его след. Это связанные вопросы, но различные теоретические модели; их не стоит объединять в одну доказанную схему. [1] [3]

Что можно понять через обычную жизненную ситуацию

Этот пример показывает возможность различать чувства, желания и поступки. Он не доказывает «несформированность первичного вытеснения». Подобные трудности могут иметь разные причины, и теоретический термин не заменяет понимания конкретного человека.

Вопрос о внутренних границах становится понятнее, если представить, как трудно жить, когда чувство сразу обретает силу факта. Злость означает «я опасен», желание дистанции — «я предал», чужое недовольство — «меня больше не любят». Терапевтическая работа может помогать замечать переходы между переживанием, его толкованием и действием.

Почему больше осознавать и лучше защищаться не всегда противоречит друг другу

Жерар Бейль, описывая аналитическую психодраму, связывает возможность представить конфликт в сцене с восстановлением вытеснения и уменьшением необходимости прибегать к более радикальным защитам — например, отрицанию или расщеплению. Это положение относится к его модели психодрамы; из него нельзя сделать универсальное обещание о результате любой разговорной терапии. [10]

В такой постановке вопроса узнавание чувств и развитие способности выдерживать их могут поддерживать друг друга. Человеку становится доступно больше внутренней жизни, при этом каждое её движение не обязательно должно немедленно захватывать его целиком.

Поэтому выражение «организовать вытесненное» требует осторожности. В работе с конкретным человеком полезнее описывать, что именно меняется: удаётся ли связывать чувство с ситуацией, выдерживать противоречие, различать фантазию и событие, сохранять отношения при несогласии. Это понятнее, чем оценивать его защиту как «хорошую» или «плохую».

Как изменения становятся заметны в жизни

Психотерапевтическое изменение не обязано выглядеть как внезапное открытие. Иногда человек по-прежнему боится чужой оценки, но уже способен попросить уточнения. По-прежнему сердится, но может сказать об этом до того, как разорвёт отношения. По-прежнему нуждается в близком, но начинает замечать и собственные желания.

Такие сдвиги приобретают значение, когда выходят за пределы кабинета и затрагивают то, ради чего человек обратился за помощью. Вместе с терапевтом можно обсуждать вполне конкретные вопросы:

• Стало ли меньше мучительных симптомов и разрушительных последствий привычных реакций?
• Легче ли восстанавливаться после конфликта, ошибки или разочарования?
• Появилась ли возможность раньше замечать своё состояние и обращаться за поддержкой?
• Меняется ли повседневная жизнь: отношения, работа, отдых, способность принимать решения?

В психоаналитическом языке повторное возвращение к уже замеченному конфликту называют проработкой. Фрейд подчёркивал, что сообщение интерпретации само по себе не завершает этот процесс: требуется время, чтобы встретиться с привычным способом реагирования и исследовать его проявления. [11]

Однако длительность сама по себе не доказывает пользу. Если улучшений нет, цели стали неясными или работа переживается как бесконечное объяснение, это заслуживает прямого обсуждения. Может потребоваться пересмотр понимания трудностей, формата помощи или лечебного плана. Описанные здесь идеи не позволяют заранее определить срок и результат терапии отдельного человека.

Разговор получает терапевтическое значение, когда помогает по-новому встретиться с собственным опытом: придать ему форму, связать с чувствами и словами, увидеть повторение и постепенно расширить возможность выбора. Тогда слова «я понимаю» могут начать означать ещё и «я замечаю, что со мной происходит, и иногда уже могу поступить иначе».