Когда дар превращается в оскорбление

Предупреждение о содержании: в статье обсуждаются самоповреждение и суицидальные мысли без описания способов.

Дар, переставший поступать, превращается в оскорбление. Эта формула может описывать особую психическую ситуацию: пока забота, внимание или телесное насыщение продолжаются, они переживаются не как что-то полученное от другого, а как то, что должно принадлежать мне. Когда поток прекращается, вместе с ним как будто исчезает и всё хорошее, что было раньше.

Окончившаяся любовь тогда становится доказательством, что любви не было. Отказ перечёркивает все прежние согласия. Отсутствие превращает заботившегося человека в плохого, а полученное от него — в обман или яд.

Но здесь возникает следующий вопрос: если прекращение дара уничтожает его задним числом, был ли он когда-нибудь пережит именно как дар?

Когда полученное ещё не стало даром

Младенец не начинает жизнь со зрелого понимания другого человека и не обязан испытывать благодарность. Молоко сначала может переживаться не как то, что мать даёт, а как естественное продолжение потребности: оно появляется потому, что «моё», потому что нужно сейчас. И сама грудь в этом раннем опыте ещё не вполне отделена от собственного тела.

Речь не о сознательной мысли ребёнка, а о способе организации переживания. Пока дающий не признан отдельным, получаемое не может стать настоящим подарком. Оно остаётся частью предполагаемого всемогущества: захотел — появилось.

Психический дар рождается позднее и в некотором смысле задним числом. Для этого другой должен иногда отсутствовать, а хорошее, полученное от него, — не исчезать вместе с ним. Только тогда можно пережить: это пришло не из меня, мне это дали, теперь этого нет, но что-то осталось во мне.

Дар возникает не только в момент получения. Он становится даром тогда, когда прекращение не уничтожает полученное.

Это не призыв требовать от детей благодарности и не скрытое обвинение реальной матери. Благодарность здесь — не правило приличия, а психическая способность сохранять хорошее внутри, когда источник хорошего временно недоступен.

Дверь, которая закрывается и открывается

Мы уже писали о девочке, которая ждёт возле двери туалета, за которой находится мама. На первый взгляд дверь только мешает близости. Но именно она создаёт возможность развития: мать исчезает из поля зрения, оставаясь существующей; ребёнок не находится с ней в одном пространстве каждую секунду.

Важна, однако, не просто закрытая дверь. Если она захлопнулась внезапно, надолго и без всякой предсказуемости, граница переживается как катастрофа. Если она никогда не закрывается, отдельность не возникает. Психически полезен ритм: присутствие, достаточное насыщение, пауза и возвращение.

Поэтому предел становится «отцовским» не потому, что он режет как можно жёстче. Он становится третьей функцией, когда организует разлуку и возвращение. Такая граница сообщает сразу две вещи: мы не одно и то же — и наша связь не исчезает оттого, что между нами появилась дверь.

Материнское связывает и разделяет

Французские психоаналитики много писали о телесности ранней связи и о наслаждении, присутствующем в материнско-младенческой диаде. Элен Пара рассматривает материнское как испытание одновременно для тела и психики. Юлия Кристева пишет о материнской страсти как о связи, которой предстоит преобразоваться, чтобы ребёнок мог стать отдельным субъектом.

Дениз Брауншвейг и Мишель Фэн предложили понятие «цензуры любовницы»: мать не исчерпывается материнством и способна возвращаться к собственной взрослой жизни, желанию, сну, отношениям и миру за пределами ребёнка. Тем самым в диаде появляется третий.

Этот «отец» не обязательно совпадает с реальным мужчиной и не зависит просто от состава семьи. Третью функцию может нести отец, мать, другой близкий взрослый, время, правило, телесное насыщение или сама закрывающаяся дверь. Можно сказать и так: это «отец в матери» — её способность не только соединяться с ребёнком, но и ограничивать собственное удовольствие от слияния.

В одной крайности отделение происходит слишком резко и неритмично: вместо границы возникает обрыв. В другой — ограничение остаётся слишком слабым, и ребёнку трудно обнаружить, что у другого есть собственное тело, желание и право перестать давать. В обоих случаях пауза может не превращаться в пространство, где хорошее сохраняется.

Не убийство отца, а его психическая отмена

Во фрейдовской эдиповой фантазии отца можно ненавидеть, оспаривать и символически атаковать. Парадоксально, но даже желание его устранить уже признаёт: третий существует, он отделяет, ограничивает и занимает своё место.

В обсуждаемой нами гипотезе происходит не убийство, а психическая отмена отца. Третий не становится отдельным объектом, на который можно направить конфликт. Он словно не допускается в психическое пространство, и агрессия остаётся внутри первоначальной диады.

Тогда объектом атаки может стать то, что уже было получено от материнского: собственное тело, сама жизнь, способность успокаиваться и удерживать хорошее. Самоповреждение в такой оптике оказывается попыткой воздействовать не просто на кожу или боль, а на внутренний дар, который не удалось признать отдельным от дающего.

Это только одна психоаналитическая гипотеза, а не универсальная причина самоповреждения. У такого поведения могут быть разные функции: снижение невыносимого напряжения, выход из состояния нечувствительности, восстановление телесной границы, выражение агрессии или сообщение о том, для чего пока нет слов. Понимание всегда требует исследования опыта конкретного человека.

Если ужас закончился раньше

В январе 2026 года были опубликованы результаты одного из самых длительных наблюдений за подростками, получавшими психотерапию из-за повторяющихся самоповреждений и суицидального поведения. В первоначальном норвежском исследовании участвовали 77 подростков от 12 до 18 лет. Половина в течение 19 недель получала диалектическую поведенческую терапию для подростков — ДБТ-А.

ДБТ расшифровывается как диалектическая поведенческая терапия. Она соединяет принятие переживаний человека с изменением поведения, которое угрожает его жизни или разрушает её. Подростковая программа сочетает индивидуальную терапию, обучение навыкам эмоциональной регуляции и участие семьи.

Важно, что группа сравнения тоже не оставалась без помощи. Подростки получали усиленную обычную терапию примерно такой же длительности и интенсивности — преимущественно психодинамическую или когнитивно-поведенческую. Исследование сравнивало не психотерапию с её отсутствием, а специализированную ДБТ-А с другой реальной психотерапевтической помощью.

Через 12,4 года исследователям удалось обследовать 61 участника; их средний возраст составлял 28,7 года. К этому времени группы почти не различались по большинству симптомов и общему функционированию. В обеих состояние многих участников значительно улучшилось. Но после ДБТ-А частота самоповреждений на протяжении наблюдения оставалась ниже, а устойчивая ремиссия в среднем наступала на несколько лет раньше.

На последнем этапе эта разница уже не достигала статистической значимости: эпизоды стали редкими в обеих группах. Исследование также не позволяет утверждать, что ДБТ-А предотвращает суицидальные попытки или смерти в отдалённой перспективе — таких событий было слишком мало для надёжного сравнения.

Результат можно сформулировать не только языком статистики. Два человека в двадцать восемь лет могут выглядеть примерно одинаково. Но для одного из них ужас закончился или стал слабее на несколько лет раньше. Эти годы могли быть возвращены учёбе, отношениям, развитию самостоятельности и обычной жизни.

Ценно и само терапевтическое время. Обе группы получали помощь, обе в конечном счёте улучшились. Терапия не обязана сделать человека навсегда неуязвимым, чтобы быть значимой. Иногда её результат — меньше времени, прожитого в опасности.

Разбитое корыто и отравленная музыка

В «Сказке о рыбаке и рыбке» каждое новое требование старухи словно отменяет все уже полученные дары. Пока золотая рыбка даёт, её существование признаётся только как продолжение желания. Как только она прекращает давать, всё полученное исчезает — и остаётся разбитое корыто. Рыбак физически присутствует рядом, но третья функция оказывается слишком слабой: он не создаёт предела ни между желанием и исполнением, ни между получением и утратой.

В «Заводном апельсине» Алекс потребляет музыку, возбуждение и насилие, но переживание другого не превращается для него во внутреннее хорошее. Позднее внешнее вмешательство делает прежде любимую музыку источником мучения. Это не клиническая схема и не объяснение самоповреждения, а художественный образ того, как потребление без присвоения и запрет без внутренней переработки не создают благодарности и свободы.

Третья функция терапии

Терапия тоже состоит из ритма получения и прекращения. Встреча начинается и заканчивается. Терапевт доступен, но не постоянно. Он не может стать единственным человеком, который гарантирует жизнь пациента, и не должен исчезать только потому, что столкнулся с опасностью.

Суицидальные мысли пациента нередко вызывают у специалиста две противоположные контрпереносные реакции. На одном полюсе — страх и желание как можно быстрее избавиться от слишком опасного пациента: передать, госпитализировать, прекратить работу. Передача или госпитализация действительно могут быть необходимы; важно, следует ли решение из оценки риска или главным образом из тревоги самого терапевта.

На другом полюсе — терапевтическое всемогущество: «Я вижу опасность, но я один со всем справлюсь; со мной он ничего не сделает». Эта позиция может выглядеть как преданность, но превращает терапевта в единственного распорядителя чужой жизни и смерти.

Между бессилием и всемогуществом существует профессиональная позиция. Она предполагает прямой разговор о суицидальных мыслях, оценку риска, ясные договорённости, супервизию, участие коллег, близких и экстренной помощи, когда это необходимо. И одновременно — сохранение пациента как человека, чья психическая жизнь не исчерпывается опасностью.

В этом и проявляется третья функция терапии. Рамка не отнимает материнское и не отменяет заботу. Она помогает хорошему контакту пережить окончание сессии, а специалисту — не сливаться с пациентом и не изгонять его из-за собственного страха.

«Я вижу опасность и не исчезаю. Но я не всемогущ, не остаюсь с этим один и не обещаю того, чего не могу гарантировать».

Психотерапевтическое исследование не отвечает на вопрос о бессознательном смысле самоповреждения. А психоаналитическое рассуждение не заменяет клинической оценки риска. Но обе оптики могут встретиться в одной точке: терапия здесь не бесполезна. Она способна дать человеку отношения, в которых присутствие достаточно реально, расставание достаточно ритмично, а полученное не обязано превращаться в яд после того, как встреча закончилась.

Дар становится психическим даром тогда, когда его уже не дают, а он всё ещё остаётся внутри.