«Если вы понимаете мою проблему, почему не помогаете её исправить?» Этот вопрос может возникать и в начале психотерапии, и после многих встреч. Мы уже нашли объяснение, увидели повторение, связали настоящее с прошлым. Почему же человеку по-прежнему трудно жить иначе?
Когда объяснение уже есть, а изменения ещё не наступили
Пациент вправе ждать помощи. Его жизнь продолжается между встречами: нужно работать, спать, заботиться о детях, разговаривать с партнёром. Узнать, почему возникает тревога, бывает важно, но одной понятности недостаточно, если тревога по-прежнему определяет каждый день.
Со стороны терапевта ситуация тоже может выглядеть ясной. Постепенно обнаруживается, как человек обходится с нуждой, гневом, разочарованием; как привычный способ защищаться одновременно поддерживает его и ограничивает. Возникает естественное желание приблизить изменение: назвать связь, обратить внимание на повторение, помочь соединить разрозненное.
Но между тем, что специалист способен предположить, и тем, чем пациент сейчас может воспользоваться, остаётся расстояние. В этом расстоянии и разворачивается значительная часть терапевтической работы.
Книга психоаналитика Ралуки Сореану, профессора Эссекского университета, заставляет задержаться именно здесь. Её вопрос о жизни психических фрагментов постепенно меняет и вопрос терапевта: какую работу выполняет то устройство, которое нам уже хочется восстановить? [1]
Человек, который умеет справляться
Представим условную клиническую ситуацию. На приём приходит человек, на которого привыкли полагаться. Он работает, помогает близким, выдерживает тяжёлые обстоятельства, сохраняет значимые отношения и обязательства. Со стороны его жизнь может выглядеть достаточно организованной.
В кабинете неожиданно обнаруживается трудность.
«У меня много мыслей. Но я не понимаю, как их собрать. Не знаю, что вам нужно рассказать».
Он легко объясняет последовательность действий: кому позвонил, какую задачу решил, что предпринял, когда заболел родственник. Однако рассказ о том, что происходило с ним самим, обрывается. Было ли страшно? Возникало ли раздражение? Хотелось ли, чтобы кто-нибудь оказался рядом? На эти вопросы пока трудно ответить.
Разумеется, начало терапии может быть тревожным. Человек ещё не знает собеседника, старается выбрать «правильный» материал, опасается отнять время несущественным. Необязательно заранее обладать связным рассказом о себе. Свободные ассоциации вообще редко похожи на хорошо отредактированную биографию.
Поэтому первая трудность рассказа ничего не решает сама по себе. Важно, что происходит дальше. Доступны ли чувства одновременно с воспоминанием? Узнаёт ли человек прежнее состояние, когда оно сменилось другим? Может ли заметить собственную потребность, продолжая оставаться самостоятельным? Сохраняется ли для него связь между тем, о чём мы говорили раньше, и тем, что переживается сегодня?
Иногда постепенно становится заметно: внешняя жизнь связана последовательностью поступков, тогда как события, чувства и собственное отношение к ним переживаются по отдельности. На это различие и хочется направить внимание.
Что именно оказалось разделено
Слово «расщепление» легко начинает объяснять слишком многое. Назвав происходящее, можно почувствовать, что мы его уже поняли. Сореану предлагает уточнять: что именно разделено, как произошло разделение и как существуют получившиеся части? Этот вопрос она разрабатывала и в более ранней статье, сопоставляя Ференци и Мелани Кляйн. [2]
Например, человек может вполне осознавать две стороны своего опыта: «Я люблю близких» и «Я больше не могу о них заботиться». Трудность возникает, когда эти переживания не удаётся удерживать вместе. В одном состоянии он отдаёт все силы семье; в другом хочет исчезнуть из её жизни. Отношение к себе и к близким меняется так резко, что предыдущая позиция становится почти недоступной.
Вытеснение и расщепление при этом описывают разные процессы. При вытеснении часть содержания остаётся недоступной сознанию; при расщеплении нас интересуют также отношения между переживаниями и состояниями, которые могут поочерёдно становиться вполне сознательными. В конкретной работе эти процессы способны сочетаться.
Для нашего условного пациента существенно другое: как связаны его способность действовать, его страх, представление о собственной нужде и возможность обратиться к кому-то? Мы ещё не знаем, какая организация стоит за наблюдаемой разобщённостью. Сохранить этот вопрос открытым бывает продуктивнее, чем слишком рано получить окончательную формулировку.
Как разобщённость помогала жить
Желание сразу восстановить связь понятно. Если человек умеет заботиться о других, но почти не замечает собственных потребностей, кажется естественным помочь ему скорее повернуться к себе.
Однако его нынешняя самостоятельность могла складываться в обстоятельствах, где потребность в помощи не находила ответа, вызывала стыд или делала положение ещё более уязвимым. Возможно, действовать было доступнее, чем чувствовать беспомощность. Возможно, сохранять отношения удавалось, отодвигая раздражение и разочарование.
Эти предположения не следует подставлять вместо истории пациента. Их значение появляется тогда, когда он сам приносит материал, позволяющий различать его собственный опыт.
В первой главе Сореану обращается к ференцианскому образу психических рубцов. Рубец напоминает одновременно о повреждении и о перестройке, позволившей продолжить жизнь. Такая перспектива помогает рассматривать последствия пережитого как определённую организацию существования, со своей устойчивостью и ценой. [1, гл. 1]
Сила пациента остаётся силой. Но в ходе работы может выясниться, что пользоваться ею возможно лишь при условии недоступности некоторых чувств. Тогда вопрос об изменении касается и того, какая другая опора постепенно станет возможной.
Орфа и Орфей: часть, которая продолжает заботиться
Один из центральных образов книги — Орфа, понятие позднего Ференци, которое Сореану развивает в отдельной главе. Оно позволяет думать о разделении на часть, которая страдает, и часть, которая наблюдает, организует и заботится. Автор предлагает рассматривать Орфу как особую психическую инстанцию. Для нашего размышления особенно важен сам вопрос о внутренней организации самосохранения. [3]
Орфический образ связан с мифом об Орфее, чья отделённая голова сохраняет голос. Сореану интересует парадокс: фрагмент отделён, но продолжает действовать. Картина Моро, выбранная для постера, добавляет к этому собственную интонацию — внимательный взгляд девушки, держащей голову поэта на лире.
В клиническом отношении этот образ помогает удерживать вопрос о том, какие возможности человека сохранились или развились благодаря разделению опыта. Можно быть чрезвычайно наблюдательным к чужим состояниям и почти не узнавать собственного истощения. Можно находить решения для всех и теряться, когда другой предлагает поддержку.
Если поспешить и увидеть в такой самостоятельности только защиту, легко обесценить значительную часть жизни пациента. Если видеть только ресурс, можно не заметить одиночества, которое он приносит в кабинет. Между этими возможностями приходится искать язык, в котором он сможет узнать себя.
Почему точные слова действуют по-разному
Иногда интерпретация попадает в переживание пациента. Слова терапевта позволяют назвать то, что уже ощущалось, но оставалось неясным. Появляются облегчение, ассоциации, возможность иначе увидеть конкретную ситуацию.
«Да, я всё время оказываюсь тем, кто помогает. И даже не представляю, как сам попрошу о помощи».
Это может стать заметным сдвигом. Человек возвращается к разговору с партнёром, иначе понимает недавнюю обиду, замечает потребность раньше, чем превращает её в очередное обязательство.
Но похожие слова в другой момент вызывают совсем другое переживание.
«Получается, даже моя забота о семье неправильная? Всё, что я делаю, вы объясняете защитой. А что тогда во мне вообще остаётся?»
Иногда пациент быстро соглашается. Рассказ становится психологически убедительнее, в нём появляются подходящие понятия. При этом его собственное чувство почти не меняется. Возможно, он снова старается хорошо выполнить работу — теперь работу по пониманию себя.
Тогда важно исследовать и действие интерпретации. Расширила ли она возможность думать? Появилось ли что-то личное, неожиданное? Или человек почувствовал, что его определили, оценили, потребовали отказаться от привычного устройства?
Сам факт неприятного переживания ещё не говорит об ошибке вмешательства. Но нарастающие стыд, перегрузка, отчуждение требуют внимания. Теоретическая стройность объяснения не освобождает терапевта от необходимости замечать его последствия.
Когда желание помочь опережает пациента
Терапевт тоже участвует в происходящем. Разобщённый рассказ может вызывать у него тревогу, растерянность, желание собрать материал и наконец увидеть целое. Понятная версия приносит облегчение обоим, но иногда прежде всего специалисту.
Здесь полезно задержаться на собственном порыве: что я сейчас стремлюсь восстановить? Какой опыт пациента способен войти в предложенную связь? Что останется за её пределами? Не превращается ли моя уверенность в требование согласиться?
В книге повторное переживание обсуждается в связи с новыми условиями аналитической встречи. В числе существенных тем — внимание аналитика к собственной позиции и возможность пациента выражать критику, не оказываясь вновь в подчинении авторитету. [4]
В нашем примере пациент может впервые сказать: «Когда вы так объясняете, мне хочется сразу согласиться, хотя я не чувствую, что это про меня». Эти слова уже дают материал для совместной работы. Становится возможным обсуждать и предложенное понимание, и сами отношения, в которых оно прозвучало.
При этом ожидание не должно превращаться в бездействие. Терапевт продолжает уточнять, сопоставлять, поддерживать возможность думать, возвращаться к оборвавшимся местам. Пациент вправе спрашивать о целях и ходе этой работы, особенно если ему не становится легче.
Как сам пациент меняет наше понимание
Поначалу нам может казаться, что перед нами история человека, который не умеет просить. Но дальнейший материал способен изменить это предположение.
Допустим, выясняется: помощь он принимает, если она касается конкретной задачи. Коллега может подменить его, родственник — отвезти ребёнка. Труднее становится, когда другой замечает его состояние без поручения и начинает заботиться о нём самом. Тогда возникает раздражение: «Не надо делать из меня беспомощного».
В другой встрече он вспоминает, что внимание к нему в семье часто появлялось одновременно с контролем. Там, где терапевт предполагал страх отказа, обнаруживается ещё и страх вторжения. Теперь первоначальная формулировка требует изменения.
Позднее пациент замечает: «Я рассказываю вам, как всем помогал, но почти не говорю, как хотел, чтобы кто-нибудь помог мне. И тут же боюсь, что вы начнёте решать за меня».
Здесь уже сосуществуют несколько переживаний. Желание поддержки, страх утраты самостоятельности, раздражение и надежда получают место в одном разговоре. Такая сложность возникает благодаря участию пациента; её невозможно заранее полностью вывести из нашей теории.
Повторение и возможность другого опыта
Сореану различает воспроизведение прежнего хода событий и повторное переживание, в котором появляется возможность иного исхода. Через Ференци она возвращает в обсуждение повторения вопросы самосохранения и изменения. [5]
В терапии это различие можно рассматривать на небольших эпизодах. Пациент чувствует, что собеседник начинает понимать его слишком уверенно. Привычное решение — согласиться, отстраниться и больше не возвращаться к непонятому месту. Но однажды удаётся задержаться: «Мне кажется, вы сейчас меня не слышите».
Дальнейшее зависит от того, что произойдёт между ними. Может ли терапевт заинтересоваться сказанным, пересмотреть свою версию, признать собственное участие? Может ли пациент оставаться в контакте, сохраняя несогласие? Эти вопросы касаются уже проживаемого отношения.
Новый опыт начинает складываться внутри таких моментов. Человек выражает нужду и обнаруживает, что способен обсуждать условия помощи. Приближается к чувству и сохраняет возможность думать. Злится и замечает, что отношения продолжаются. Отдельный удачный эпизод ещё предстоит связать с другими встречами и с жизнью за пределами кабинета.
Тема перекликается с вопросом о том, почему повторяются болезненные отношения: сознательное понимание уже может присутствовать, тогда как привычный способ переживать происходящее продолжает действовать.
Что происходит за время терапии
Между первым объяснением и возможностью воспользоваться им иногда проходит значительный период. Его содержание — в конкретной работе, которую удаётся проделать. Возвращение к сходным ситуациям, обнаружение различий, обсуждение недоразумений и переносимых чувств постепенно меняют доступный человеку опыт.
В главе о времени аналитика Сореану выделяет первоначальное, органическое и пульсирующее время. Эти линии позволяют думать об аналогиях между разными временными пластами, об этапах процесса и о ритме взаимодействия. Одной из задач аналитика становится восстановление временного многоголосия. [6]
Практически это возвращает нас к моменту вмешательства. В одной встрече объяснение помогает выдержать чувство; в другой появляется слишком рано и словно прерывает его. Иногда человеку необходимо услышать вопрос, иногда — закончить мысль, прежде чем собеседник предложит своё понимание.
Движение заметно и в небольших изменениях: удаётся раньше распознать перегрузку, обсудить несогласие, связать сегодняшний страх с известным состоянием, попросить о конкретной поддержке. Эти наблюдения важно соотносить с запросом пациента и его повседневной жизнью. Отсутствие движения тоже требует обсуждения и пересмотра работы.
Оставаться с вопросом
На картине Моро девушка держит голову Орфея и смотрит на неё. Для этого эссе мне важен сам жест внимательного присутствия рядом с тем, что сохранило жизнь в необычной форме. Он оставляет место и для боли, и для продолжающегося голоса. [7]
В кабинете нам тоже приходится обнаруживать пределы первого понимания. Состояние, которое хочется поскорее изменить, может поддерживать важную способность пациента. За гладким объяснением может скрываться новый способ согласиться с другим. А неясный, обрывающийся рассказ иногда становится началом гораздо более личной речи.
Возможно, в очередной встрече человек снова скажет: «Я не знаю, что вам рассказать». Но теперь добавит: «Мне кажется, если я начну говорить о себе, всё, что я удерживаю, развалится».
Эту фразу ещё предстоит услышать. Что именно он удерживает? Чего боится лишиться? Какой помощи ждёт — и какую пока не может принять?
О формате и начале психоаналитически ориентированной психотерапии в «Неро-Мед» можно прочитать на странице приёма. Цели, подходящий способ работы и возникающие затруднения обсуждаются со специалистом.
Источники и примечания
- Soreanu, Raluca. The Psychic Life of Fragments: On Splitting and the Experience of Time in Psychoanalysis. Routledge, 2026. Основной текст для чтения; в частности, прелюдия и глава 1. Полная книга в репозитории Эссекского университета; страница издания.
- Soreanu, R. The Psychic Life of Fragments: Splitting from Ferenczi to Klein. The American Journal of Psychoanalysis, 2018, 78:421–444. Статья в репозитории. DOI: 10.1057/s11231-018-9167-0.
- Soreanu, R. The Times of Orpha. Глава 3 книги, с. 139–191. Страница главы; полный текст доступен также в книге из первого источника.
- Soreanu, R. The Time of Re-living. For an Eventful Psychoanalysis. Vestigia, 2019, 2(1):132–153. Полный текст статьи. Тема получила развитие в главе 2 книги.
- Soreanu, R. Repetition, Reliving and the Drives. Глава 2 книги, с. 95–138. Страница главы.
- Soreanu, R. The Analyst’s Times. Глава 4 книги, с. 192–218. Страница главы.
- Gustave Moreau. Orphée, 1865. Музей Орсе, Париж. Картина и музейное описание. Изображение использовано как художественная основа постера к статье.
Клинические сцены в эссе условные и не воспроизводят историю конкретного пациента. Рассуждения о ходе терапии соединяют чтение книги с клиническими вопросами автора эссе.
Комментарии
Регистрация · Вход