Колобок: ребёнок, которого хочется съесть

Можно ли понимать сказку с помощью психоанализа?

Психоаналитики давно обращаются к сказкам: в фантастическом сюжете они видят возможность говорить о желаниях, страхах и противоречиях взросления. Известный пример — книга Бруно Беттельхейма «О пользе волшебства», вышедшая в 1976 году. Однако уверенность в единственном «правильном» значении сказки вызывала возражения. В частности, критик Мюррей Шварц обсуждал, насколько обоснованно взрослый толкователь приписывает собственную систему смыслов каждому ребёнку.^[1]

Для родителя из этого следует полезное ограничение: психологическое прочтение помогает задавать вопросы, но не позволяет заранее знать, что чувствует именно ваш ребёнок. Один слушатель переживает за Колобка, другой смеётся над его песенкой, третий больше интересуется лисой. Его переживания могут меняться от вечера к вечеру. Ни один образ не служит тестом на отношения в семье.

Что действительно происходит в «Колобке»

«Колобок» — русская народная сказка, а не авторское произведение Александра Афанасьева. Он включил её в своё собрание. Здесь мы опираемся на текст № 36 из «Народных русских сказок А. Н. Афанасьева». Существуют другие записи и литературные обработки, поэтому знакомые по детству детали лучше сверять с конкретным изданием.^[2]

Начало вполне предметное: старик просит приготовить колобок, старуха отвечает, что муки нет; остатки всё-таки удаётся собрать. О желании завести ребёнка, прежних детях или «пустом гнезде» ничего не сказано. Если мы связываем эту сцену с появлением нового существа, это наша ассоциация, а не восстановленная биография героев.

В таком прочтении старик участвует просьбой, желанием и голосом; старуха — приготовлением. Поэтому нельзя говорить, что мужская фигура совершенно отсутствует. Само превращение еды в живое существо остаётся чудом: никаких объяснений сказка не предлагает. Колобок начинает двигаться, разговаривать и рассказывать о себе.

В финале лиса его съедает. В выбранном тексте после этого нет ни спасения, ни возвращения домой, ни сцены, в которой старик со старухой плачут. Представить их горе можно, но добавлять его к тексту как установленный эпизод было бы неточно. Для разговора с ребёнком достаточно того, что уже есть: уход, встречи, опасность и окончательное исчезновение героя.

«Мой сладенький»: почему любовь говорит языком еды

«Сладенькая», «пирожочек», «так бы и съел» — знакомые слова нежности. В них соединяются удовольствие, телесная близость и желание прижать к себе. Само по себе такое выражение не означает ни агрессии, ни неблагополучия. Важны интонация, отношения и то, как ребёнок на него отвечает.

Психоанализ называет оральным такой способ переживания связи, в котором особенно значимы рот, питание, насыщение, получение и удерживание внутри. Для младенца кормление связано не только с едой: рядом есть тепло, запах, ритм движений и голос заботящегося взрослого. Это относится к отношениям во время кормления и грудью, и из бутылочки; способ питания сам по себе не определяет качество любви.

«Колобок» особенно располагает к такому прочтению: герой буквально сделан из еды. То, что должно было утолить чей-то голод, обретает собственную жизнь. В этом можно услышать вопрос: получится ли любить того, кто нужен и дорог мне, если у него появятся свои желания?

Для воспитания эта мысль становится очень конкретной. Дочь смеётся, когда мама целует её живот, а потом говорит: «Хватит». Удовольствие от игры может продолжиться в другой форме, если взрослый замечает эту границу. Ребёнок получает опыт: его можно любить очень сильно и при этом слышать его «нет».

От удовольствия ребёнком — к встрече с отдельным человеком

Младенец насыщается молоком, а родитель может чувствовать себя эмоционально наполненным самим его существованием: взглядом, улыбкой, возможностью заботиться. В этой взаимности много живого и необходимого. Близкий человек действительно способен приносить радость и придавать жизни новый смысл.

Но у ребёнка постепенно возникают желания, которые не совпадают с нашими. Он отворачивается от поцелуя, выбирает другую книгу, хочет побыть с папой или заняться собственной игрой. Любовь развивается, когда для этих различий находится место. На психоаналитическом языке это можно назвать движением к признанию другого как субъекта — человека со своей внутренней жизнью.

Такой переход не требует отказаться от объятий и нежности. Он позволяет оставаться близкими без необходимости всё время совпадать. Взрослому тоже нужны собственные отношения, занятия и поддержка: ребёнку трудно быть единственным источником смысла и утешения для родителя. Замечать свою нужду в нём можно без самообвинения; это повод позаботиться и о себе.

Образ «сверхценного ребёнка» здесь помогает задуматься о чрезмерной нагрузке на отношения: иногда от сына или дочери словно ожидают, что они всегда будут рядом, избавят от одиночества и подтвердят ценность самого родителя. Это не диагноз семьи. Вопрос в том, остаётся ли у ребёнка возможность быть любимым и тогда, когда он разочаровывает ожидания, выбирает по-своему или отходит дальше.

У Колобка появляется голос

Особенность сказки в том, что разговаривать начинает тот, кого собирались есть. Колобок уже не просто предмет чужого желания: он говорит от первого лица, вспоминает своё происхождение и объявляет, что может уйти. Его песенка одновременно рассказывает об отношениях с домом и подчёркивает расстояние от него.

В детской жизни «я сам» тоже редко означает окончательный отказ от близости. Малыш отбегает, оглядывается и возвращается; хочет самостоятельно одеться и сердится, когда не получается. Потребность пробовать и потребность в помощи могут существовать одновременно. Для взрослых бывает непросто выдерживать эту переменчивость.

Колобок катится, потому что он круглый. По одному способу передвижения нельзя установить его «психологический возраст» или сделать вывод о задержке развития. Но как художественный образ он напоминает о неравномерности взросления: возможность двигаться и говорить ещё не равна способности оценивать намерения другого. У ребёнка может быть много инициативы и пока мало опыта.

Поэтому поддержка самостоятельности включает защиту и обучение безопасности. Взрослый может позволять выбирать одежду, играть рядом с другими детьми, понемногу оставаться со знакомым человеком — и сохранять понятные правила там, где есть реальный риск. Степень свободы соотносится с возрастом, навыками и обстоятельствами.

Тревога разлуки, исчезновения и отделения: в чём различие

Сепарационной тревогой обычно называют тревогу при разлуке со значимым взрослым. В разговорах о взрослении с ней нередко смешивают и другие переживания отделения. Полезно различать несколько вопросов, которые могут стоять за внешне похожим поведением.

Это способы описать переживания, а не три диагноза и не дословные мысли каждого ребёнка. «Тревога исчезновения» здесь — психологическая метафора утраты чувства связи и опоры; по ней нельзя судить, как ребёнок понимает постоянство предметов или смерть.

Тревога при расставании нередко относится к обычному развитию. Она различается по силе, может усиливаться при усталости, болезни и переменах. То, что ребёнок умеет самостоятельно играть или недавно спокойно оставался в саду, не означает, что поддержка ему больше не понадобится.^[3]

У взрослого тоже могут возникать разные страхи: с ребёнком что-то случится; без моей помощи он не справится; если он обойдётся без меня, я стану менее нужным. Последнее бывает болезненно признавать. Но такое признание помогает обсуждать собственную тревогу со взрослым человеком и оставлять ребёнку посильное пространство для роста.

Как забота может незаметно превращаться в удерживание

Опасности в реальной жизни существуют. Предупредить о них и организовать безопасность — задача взрослого. Однако фраза «один не выходи за ворота, там дорога» и фраза «уйдёшь — тебя съедят, а мама умрёт от горя» передают разные сообщения. В первом случае есть конкретная граница. Во втором самостоятельное движение связывается с катастрофой и ответственностью за чувства родителя.

Если использовать финал сказки как постоянный аргумент против отделения, ребёнку может быть труднее различить: запрещено это действие из-за настоящей опасности или потому, что моё взросление ранит близкого? Мы не знаем заранее, услышит ли он «Колобка» именно так. Поэтому стоит внимательнее относиться к собственным комментариям.

Формулировка «тебе ещё нужна помощь, давай подумаем, как сделать это безопасно» оставляет место и заботе, и развитию. Ребёнок слышит, что его желание замечено, даже когда выполнить его сейчас целиком невозможно.

Что происходит между ребёнком и тем, кто читает

Во время совместного чтения у ребёнка есть сразу два события. В книге Колобок оказывается далеко от дома; в комнате рядом остаётся человек, на которого можно посмотреть, к которому можно придвинуться и которому можно задать вопрос. При достаточном чувстве безопасности страшное содержание получает рамку: это происходит в истории, а здесь мы вместе.

Имеет значение живой отклик. Ребёнок замолчал — взрослый может замедлиться. Напрягся — предложить паузу. Рассмеялся — разделить смех. Такое подстраивание помогает переносить волнение: сначала вместе с другим человеком, а со временем и с большей самостоятельностью. Не требуется безошибочно угадывать каждую эмоцию; можно уточнить, ошибиться и поправиться.

Когда переживание получает слова — «тебе жалко Колобка», «неожиданно получилось», «ты хотел, чтобы он успел укатиться» — появляется возможность подумать о нём. Но слова лучше предлагать как догадку: «Может быть, тебе стало грустно?» Так у ребёнка остаётся право сказать: «Нет, мне смешно».

Книга оказывается общим предметом внимания. Можно говорить о герое, не признаваясь сразу в собственном страхе разлуки. Можно менять расстояние: обсуждать лису, задавать вопросы о сюжете, просто молчать рядом. Это одно из удобств художественного образа: он позволяет приблизиться к чувству настолько, насколько сейчас возможно.

Читать может мама, папа, бабушка, дедушка или другой надёжный близкий человек. Важны доступность, внимание и возможность откликнуться. Объятия подходят не всем и не всегда: ребёнок может сидеть рядом, лежать отдельно или слушать, пока рисует. Близость не определяется одной позой.

Зачем ребёнок просит одну и ту же сказку

Знакомый сюжет даёт возможность заранее ожидать встречу, узнать опасное место и снова пережить его в предсказуемой последовательности. Иногда ребёнок подпевает или исправляет взрослого: теперь он тоже влияет на происходящее. Но повторение может нравиться и просто из-за ритма, смешного голоса или любимой картинки. Не обязательно искать за просьбой скрытую травму.

В работе «По ту сторону принципа удовольствия» Фрейд описал игру ребёнка с катушкой, которая исчезала и возвращалась. Он связал её с попыткой активно разыгрывать переживание отсутствия матери. Это историческая психоаналитическая гипотеза, а не доказательство того, зачем все дети повторяют сказки. Она помогает подумать о возможности возвращаться к трудному чувству в игре, где у ребёнка появляется собственное участие.^[4]

В «Колобке» сюжет завершается потерей героя. Но после окончания книги можно снова встретиться взглядом с читающим взрослым, перевернуть страницу назад, обсудить историю или выбрать другую. Само чтение заканчивается, а отношения продолжаются. Для ребёнка это может быть существенной частью опыта.

Можно быть отдельным и оставаться в отношениях

Дональд Винникотт связывал развитие способности быть одному с опытом пребывания рядом с поддерживающей материнской фигурой. Постепенно надёжность такой связи может становиться внутренней опорой, и постоянное физическое присутствие взрослого требуется уже меньше. «Материнская фигура» в этом теоретическом описании означает заботящегося человека, а не требование, чтобы всё обеспечивала исключительно мать.^[5]

Совместное чтение можно рассматривать как один из повседневных примеров такой близости: у двоих есть общий вечер и при этом разные впечатления. Мама сочувствует Колобку, дочь восхищается хитростью лисы. Они могут не согласиться, а затем продолжить разговор. Ребёнок пробует обнаруживать собственное отношение и видеть, что различие не обязательно разрушает контакт.

Это не обещает, что сказки сами устранят тревогу расставания. Опора складывается из множества повторяющихся событий: взрослый возвращается, выполняет посильные обещания, помогает, замечает протест, восстанавливает контакт после ссоры.

Что известно о пользе чтения, а что остаётся нашим прочтением

Американская академия педиатрии в обновлённых документах 2024 года рассматривает совместное чтение как способ поддерживать речевое, социальное и эмоциональное развитие и отношения ребёнка с близкими взрослыми. Чтение предлагается начинать с младенчества, выбирая подходящие возрасту книги и приятное взаимодействие.^[6]

Из этих данных не следует, что именно «Колобок» лечит тревогу разлуки или что наша интерпретация его персонажей доказана исследованием. Здесь соединяются разные уровни: известная польза совместного чтения, психоаналитические представления о развитии и авторское размышление о конкретном сюжете. В семье важнее наблюдать за реальным ребёнком, чем добиваться подтверждения теории.

Лиса съела Колобка: как быть со страшным финалом

Одни дети воспринимают окончание легко, другие пугаются, сердятся или просят вернуть героя. Фраза «это всего лишь сказка» иногда успокаивает, но иногда оставляет ребёнка одного с переживанием. Можно одновременно подтвердить вымышленность событий и отнестись серьёзно к возникшему чувству: «Да, в этой сказке лиса его съела. Похоже, тебе очень хотелось другого конца».

Такой сюжет может стать поводом говорить о потере и невозвратимости, но его нельзя считать обязательной «первой встречей со смертью». Дети по-разному понимают сказочную условность, исчезновение и смерть. Если ребёнок сам спрашивает об умершем близком или боится, что исчезнет мама, стоит отвечать именно на этот вопрос — спокойно, правдиво и доступно его возрасту.

Не нужно специально доводить ребёнка до слёз ради «проработки» страха. Можно остановиться, пропустить книгу на время или выбрать более спокойную историю. Если хочется придумать спасение Колобка, полезно обозначить: в знакомом тексте произошло так, а теперь мы сочиняем свой вариант. Это сохраняет и уважение к сказке, и свободу игры.

Взрослый тоже вправе заметить собственное огорчение. Поделиться небольшим чувством — «мне тоже жаль героя» — и сделать ребёнка ответственным за своё состояние — «видишь, что будет со мной, если ты уйдёшь» — разные действия. В первом случае можно быть вместе, во втором ребёнку приходится спасать родителя от воображаемой катастрофы.

Три ситуации во время чтения

Ниже — вымышленные примеры возможных разговоров. Это не обязательные реплики и не записи консультаций.

Как читать вместе, чтобы оставалось место для ребёнка

• Выбирать посильный объём. Несколько минут внимательного чтения тоже имеют значение. Не обязательно дочитывать через усталость.
• Разрешать выбирать и повторять. Любимую книгу можно читать много раз; интерес к новому не обязан возникать по расписанию.
• Оставлять паузы. Ребёнок может рассматривать картинку, задавать вопросы, молчать или пересказывать по памяти.
• Интересоваться без экзамена. «Как тебе этот момент?» оставляет больше свободы, чем требование назвать «правильную мораль».
• Учитывать отклик на страшное. При заметном напряжении предложить остановиться, обсудить или выбрать другую книгу.

Эти принципы согласуются с рекомендациями по приятному совместному чтению: следовать интересу ребёнка, возвращаться к знакомым книгам и не требовать обязательно закончить историю.^[7] Чтение не должно становиться ещё одной проверкой того, насколько «хорошая» вы мама. Бывают усталые вечера и другие способы побыть вместе.

Что помогает переносить расставания в обычной жизни

Книга даёт образ, но доверие укрепляется повседневным опытом. При посильных расставаниях помогают понятный ритуал прощания, знакомый заботящийся взрослый и обещание вернуться, выраженное через понятное событие: «после дневного сна». Лучше выполнять договорённость, чем давать успокаивающее обещание, которое невозможно сдержать. Постепенность подбирают под ребёнка и ситуацию.^[3]

Полезно замечать и собственные чувства: «Я переживаю, когда мы расстаёмся, но могу позаботиться о своей тревоге». Ребёнку легче постепенно осваивать самостоятельность, когда он не обязан одновременно доказывать взрослому, что никогда его не оставит. А родителю легче отпускать, если есть с кем разделить сомнения, усталость и страх потери.

Когда стоит обратиться за помощью

Консультация полезна, если тревога нарастает, долго не ослабевает, заметно мешает сну, игре, посещению сада или школы, либо ребёнок остаётся сильно расстроенным продолжительное время после расставания. Повторяющиеся боли в животе, тошнота и другие телесные жалобы требуют внимания врача: их нельзя заранее объяснять только психологией. Значение имеют возраст, длительность, события в семье и состояние здоровья.^[8]

Начать можно с педиатра; при необходимости подключить детского психолога, психотерапевта или психиатра. Взрослому имеет смысл обратиться за собственной поддержкой, если страх за ребёнка не оставляет места отдыху, заставляет постоянно всё проверять или делает любые посильные расставания невыносимыми. Помощь родителю — тоже забота об отношениях.

В «Колобке» герой исчезает. В совместном чтении рядом может оставаться человек, который способен услышать удивление, протест и грусть. Возможно, самое ценное, что ребёнок уносит из такого вечера, — опыт: о пугающем можно говорить, у меня может быть свой голос, а близость выдерживает мои отдельные чувства и желания.